Московиты-41
(успел, успел!)

Предыдущие куски здесь: Первый, Второй, Третий, Четвертый, Пятый, Шестой, Седьмой, Восьмой, Девятый, Десятый, Одиннадцатый, Двенадцатый, Тринадцатый, Четырнадцатый, Пятнадцатый, Шестнадцатый, Семнадцатый, Восемнадцатый, Девятнадцатый, Двадцатый, Двадцать первый, Двадцать второй, Двадцать третий, Двадцать четвертый, Двадцать пятый, Двадцать шестой, Двадцать седьмой, Двадцать восьмой, Двадцать девятый, Тридцатый, Тридцать первый, Тридцать второй, Тридцать третий, Тридцать четвертый, Тридцать пятый, Тридцать шестой, Тридцать седьмой, Тридцать восьмой, Тридцать девятый, Сороковой

Карты боевых действий междоусобной войны в Московском княжестве - здесь (дай бог здоровья llsonya)
Карта древнерусских княжеств и татарских ханств в середине 15 века - здесь
Карта Великого княжества Московского - здесь
Карта Великого княжества Литовского и Польши - здесь
Карта Новгородской и Псковской республик - здесь
Карта Казанского ханства - здесь
______________________________________________

Что в таком случае делает опытный следователь? Он начинает все заново и пытается зайти с другого конца.

Если внешнеполитические противники московских великих князей нам ничем не помогли, попробуем поискать, как раньше говорили, «врагов унутренних» - то есть обратимся к русским летописям, написанным либо противниками московского князя, либо людьми нейтральными. Сразу скажу, что уцелевшие новгородские, псковские и тверские летописи оказались, как говорят следователи, «пустышкой» - они либо вообще обходят молчанием белевские события, либо повторяют московскую версию. Вспомним, не было ли среди созданных в московских пределах сводов летописи, которую можно назвать оппозиционной?

Естественно, первое, что приходит на ум – это Ермолинская летопись. Она, во-первых, одна из самых ранних – конец XV века, а во-вторых, ее даже в Большой Советской энциклопедии аттестовали как «летописный свод, свидетельствующий о свободомыслии его составителя и критическом отношении к великокняжеской власти».

Эта летопись, написанная, судя по всему, по заказу известного московского купца и строителя Василия Ермолина где-то в районе Белоозера, скорее всего – в Кирилло-Белозерском монастыре была найдена нашим великим исследователем летописей А.А. Шахматовым в единственном экземпляре, и интересна прежде всего своей второй частью. До 6925 (1417) года она сходна с Московским Великокняжеским летописным сводом 1479 года, а вот после начинается свой собственный рассказ, часто – весьма вольнодумный.

Что ж, открываем Ермолинскую летопись на описаниях событий 6946 года – именно там описана битва Шемяки с Улуг-Мухаммедом и… разочаровано выдыхаем. Опять пустышка.

О Белеве в Ермолинской летописи московский текст – разве чуть сокращенный, совпадает все, вплоть до порядка слов. Но что это? Чуть ниже идут известия о следующем, 6947 годе – именно в тот год (забежим чуть вперед) Улуг-Мухаммед явился с войском мстить за Белев и осадил Москву. Читаем: «В лето 6947. Месяца июля 3 царь Махмет прииде к Москве со многими силами безвестно. Князь великы не возможе противу ему стати и отъиде за Волгу, а в осаде остави князя Юрия Патрикеивича со множеством людей. Того же лета князь великы Григорья Протасьевича поимав и очи вымал».

Очень интересное известие. Во-первых – ослепление. Как вы помните - уже третье в нашем рассказе, после боярина Всеволожского и Василия Косого. А ведь эта казнь крайне редкая – много веков на Руси об ослеплении и не слышали, к тому же применяемая исключительно к тем, кого ныне именуют VIPами – людям важным, авторитетным и непростым. К тем, у кого просто так голову не ссечешь, и кого на дубу не удавишь. Во-вторых – ни слова, ни полслова о том, за что «очи вымал», что натворил этот самый Григорий Протасьевич и кто он вообще такой.

Какой-то обломок информации, конец без начала. Подобное не очень часто встречается в наших летописях, обычно безо всяких разъяснений обходятся в случае, если это концовка ранее рассказанной истории. Григорий Протасьевич в Ермолинской летописи действительно раньше упоминался, но исключительно как герой, ни о каком его преступлении здесь и слова нет.

Знаете, на что это больше всего похоже? На недовычищенный кусок информации. Когда текст правили халтурно, прошлись только по событиям того года ,что интересовал цензора, а на все, что ниже внимания не обратили – за недосугом или по халатности. Ну-ка, ну-ка, интересно… Опускаемся чуть ниже и в следующий же, 6948 (1440) год находим еще один такой же ничем не объясненный «обломок» - «Тое же весны Федко Блудов Сука Василья убил да Ивана Григорьевича Протасьева утопил. Того же лета и самого Федка, поимав, повесили на Коломне на осокори». На имя утопленного внимание обратили? Да, именно так – убиенный Федькой Блудовым Иван – ни кто иной как сын того самого Григория Протасьевича (Протасьева). Итак, непонятно за что ослепляют отца, а через год убивают и сына.

Все интересней и интересней. А знаете почему?

Потому что Григорий Протасьевич (он же Протасьев) – личность для того времени довольно известная. Достаточно сказать, что в наших очень невнимательным к неавгустейшим фамилиям летописях его имя до сего времени упоминалось трижды. Но самое главное – он был никем иным, как воеводой города Мценка. А это для нас уже очень и очень подозрительно.

Сейчас объясню, почему. Для этого мне придется рассказать немного о так называемых Верховских землях. Верховскими они назывались потому, что были расположены в верховьях Оки и представляли собой страшную чересполосицу очень мелких удельных княжеств. Долгое время княжества эти сохраняли известную самостоятельность – в основном потому, что были расположены на стыке Москвы, Литвы и Орды. Соответственно, любой крупный игрок, влезший туда по-хозяйски, рисковал нарваться на разбирательства с другими большими соседями. Поэтому к рукам их прибрали довольно поздно, за полвека раньше описываемых событий, на стыке XIV и XV веков. И сделал это железный старик Витовт, судя по всему – во время войны со своим московским зятем, папой нашего Васеньки, в 1407 году. Именно тогда Верховские земли стали литовскими.

Но нас в данном случае интересуют не все Верховские земли, а их восточная окраина. А ее составляли три города-побратима. А назывались они Одоев – родовое гнездо знаменитых позже русских дворян Одоевских, надоевший вам уже, наверное, до смерти Белев, и… Угадали. Мценск.

После захвата этих земель Витовтом статус их был неодинаков. Одоев и Белев остались удельными княжествами, а вот из Мценска Кейстутьевич князей выгнал, перевел их на положение служилых, а в городе учредил наместничество – создал свою опорную базу в Верхнеокском крае. И сидел там не князь, а назначенный Литвой воевода - тот самый русский боярин Григорий Протасьевич.

Впервые он упоминается в русских летописях осенью 1422 года. Тогда к соседнему с Мценском Одоеву пришел из Орды некий «царь Борак», города взять не смог, но напакостил изрядно и ушел с большим полоном. «И князь Юрьи Романович Одуевъскы да Григореи Мценьскы (некоторые летописи уточняют, что «Григорей Протасьевич, воевода мценьскыи») състиг его били и полон отъимали». То есть – настигли, побили, и освободили пленников. Ситуация повторилась через два года – к Одоеву вновь подошло татарское войско, но на сей раз предводительствовал им «царь Куидодат» (Худайдат). На помощь все тому Юрию Романовичу Одоевскому Витовт отправил целую коалицию князей: «послал князя Ондрея Михаиловича, князя Ондрея Всеволодовича, князя Ивана Бабу (уже знакомого нам – VN), брата его Путяту, Дрючских князей, князя Митка Всеволодовича, Григорья Протасьевича. Они же шедше со князем Юрьем, царя Куидадата побили и силу его присекли, а сам царь убежал». Тогда русскими были взяты две ханские жены и убит знаменитый «Когча, богатырь татарский, велик телом и силою».

Наконец, третья, самая примечательная история с боярином-воителем случилась за семь лет до белевских событий, в 1430 году. Тогда на литовские земли ушел в набег один из двух зятьев Улуг-Мухаммеда, Айдар – судя по всему, именно он был убит при первом, успешном для русских, сражении под Белевом. Но тогда он со своей ордой знатно погулял по землям уже скончавшегося Витовта, а позже осадил Мценск. Под Мценском Айдар простоял почти месяц и безо всякого результата – взять нахрапом такого опытного воина, каким вне всякого сомненья был Григорий Протасьев, было не просто. Тогда, как пишут летописи, «Айдар же Григорию дал роту (клятву) по своей вере, он же и няв тому веру выйде к нему из града. Айдар же веде его с собою во Орду ко царю Махметю».

Старый воин попался, поверив клятве, и был уведен в полон вместе с другими пленниками. Закончилась же эта история несколько неожиданно: «Царь же Махмет поругася Айдару и не похвали его о том, и почтив Григориа, отпусти его с честию и з дары на Русь». Карамзин, рассказав об этом эпизоде, комментирует: «Пример чести, весьма редкий между варварами». Очень показательный эпизод, не находите? Изрядно характеризует что Улуг-Мухаммеда, что Протасьева. Ровно как и подтверждает старую как мир истину – приличные люди на некоторые вещи реагируют одинаково вне зависимости от их религии, места проживания, цвета кожи, разреза глаз или родственных связей.

Итак, выяснилось, что фигурант, случайно попавшийся нам на глаза и вызвавший подозрения, во-первых, проживал в непосредственной близости от места событий, а во-вторых, был как минимум знаком с одним из главных действующих лиц этой истории.

Если бы охотничья собака могла говорить, она бы сказала: «Чую, встали на след. Теперь еще не потерять бы». Нам срочно нужны еще какие-нибудь независимые от московских властей летописи. Нам нужны незаинтересованные свидетели.

Есть кандидаты? Конечно же, есть.

Если Ермолинская летопись не помогла, может, поможет еще один знаменитый летописный свод? Тот самый, о котором известный историк Борисов в своей биографии Ивана III высказался следующим образом:

«Словно сжалившись над историками, время сохранило несколько замечательных человеческих документов той эпохи – неофициальных памятников летописания. Один из них – летописный свод, составленный в церковных кругах в 80-е годы XV столетия и дошедший до нас в составе Софийской II и Львовской летописей. Неизвестный автор свода готовил свой отчет для будущего, а не для настоящего. Его взгляд на события исполнен скорби о попранных добродетелях, кто бы ни выступал в роли грешника. Конечно, он не позволяет себе открыто обличать государя за его злодеяния. Он сочувствует московскому делу и ощущает его величие. Но он умеет видеть правду побежденных и сочувствует им. Он хочет в нескольких словах назвать истинные причины событий. Его цель – истина. Он – независимый наблюдатель, взирающий на мир беспристрастно, но не равнодушно. В нашем повествовании мы будем именовать его Независимым летописцем. И пусть его негромкий голос, едва долетающий до нас сквозь гром колоколов и крики ненависти, напоминает нам о том, что даже в самые бурные времена совесть имеет все же некоторую цену».

Снимаем с полки Вторую Софийскую летопись, открываем… И под привычным уже нам заголовком «В лета 6945» находим то, что так долго искали.

Рассказывая о «царе Махмете», просившем у русских князей мира и «дети своя давати в закладе», летописец отмечает, что русские князья, видя свою силу и слабость противника, высокомерно отвергли это предложение, и начали готовиться к битве. «И бе некто Григорей Протасьев сотвори крамолу, хотяше бо лестию промежь их мир сотворити, князи же рустии емше сему веру. Бе бо сей лестець прия Махмету царю, и не веляше им битися, мнящи мира. А сей в то время Григорей Протасьев и посла ко царю, веля им в то время приити на руския полки своими, а руским князем обещася стати заодин». А потом, когда «худое оно малое безбожных воинство, одолеша тмочисленых полком нашим», «а Протасий он, боярин, ста с татары на рустии вои, а слово свое измени».

Сведения чрезвычайно важные, поэтому все упоминания о Протасьеве я переведу, стараясь быть максимально близким к тексту: «И был (там) некто Григорий Протасьев, совершивший измену, льстиво (или лживо) предлагая заключить между ними мир, а русские князья поверили этому. Потому как этот обманщик был друг царя Махмета («прия» в тексте – явная ошибка переписчика, недописанное «прияше» или «приятель»), и не велел им (русским князьям) биться, надеясь на мир. А в это же время тот Григорий Протасьев послал к царю, веля ему в назначенное время идти со своими на русские полки, а русским князьям обещал быть с ними заодно». Вторая цитата: «а этот Протасьев, боярин, стал с татарами против русского войска, а слову своему изменил». То же самое, слово в слово, и в Львовской летописи.

Ну что – поздравляю! Похоже, ответ найден. Полученная информация вроде бы все ставит на свои места. Как говорят картежники - все в масть.

В честном бою у воинства Улуг-Мухаммеда действительно не было шансов, но предательство во все времена позволяло выигрывать и в куда более безнадежных ситуациях. К тому же у Протасьева однозначно присутствует мотив для совершения преступления – как мы уже знаем, он был весьма обязан Улуг-Мухаммеду, который совершенно бескорыстно спас его от татарского рабства. Когда благодетель (без всяких кавычек благодетель) оказался в отчаянном положении, желание «вернуть должок» наверняка возникло бы и у менее морального человека, чем старый мценский ратоборец с его воинскими понятиями о чести.

По большому счету, никаких дырок у нас не осталось - из имеющихся кусков мы сложили внутренне логичную и непротиворечивую картину. Весьма интересную, кстати - иному писателю этого сюжета на роман бы хватило.

Теперь найти бы еще одно подтверждение предательства Протасьева – и был бы полный ажур. Историки не зря придерживаются принципа – единственное упоминание это всего лишь единственное упоминание. Людям все-таки свойственно выдавать желаемое за действительное, ошибаться, а то и попусту врать. А вот если мы имеем свидетельства хотя бы из двух независимых источников – тезис можно считать доказанным.

Итак, нам нужны свидетельства других летописей, причем, во-первых, ранних – как я уже говорил, в XVI веке и позже московская версия стала общепринятой, а во-вторых, наверное, каких-нибудь провинциальных и окраинных, до которых у тогдашних работников идеологического фронта могли руки не дойти. Слава богу, таких осталось немного. Начинаем методично перебирать, и…

Вот уж действительно, удача всегда ходит полосами. В так называемом Устюжском летописном своде, конкретнее – в Устюжской летописи и Архангелогородском летописце при описании Белевской битвы находим совпадающий до запятой текст:

«А Григореи Протасиев, воевода мченскии, учал царю норовити, а воеводам великаго князя говорити так: «Князь великии прислал ко мне, битися со царем не велел, а велел миритися, полки роспустити». И воеводы учали слабети. И на ту ночь Григореи Протасьив послал своего человека ко царю в острог, а ркучи так: «Чтобы еси утре на рать великаго князя пришел». И того утра мгла бысть велика. И царь вышел на силу великаго князя пришел, а сторожи руския не видели, и учали русь сетчи. А Григореи Протасьив наперед всех побежал, кричючи: «Побежи, побежи». И побегоша, а татарове погнаша, секучи».


Как мы видим, расхождения с описанным в Независимом летописце (кстати, он официально так и именуется – «Независимый церковный летописный свод 80-х гг. XV в.») хотя и есть, но в целом рисуемая картина совпадает до деталей – притворное «миротворство» Протасьева, доверчивость русских воевод, посылка человека к Улуг-Мухаммеду, неожиданный удар татар, поддержанный Протасьевым. Два явно не связанных между собой свидетеля утверждают одно и то же.

Всем спасибо, все свободны, дело можно закрывать?

Как бы не так.